В последние месяцы в медиасреде всё чаще выходят публикации, авторы которых с удивительным апломбом пытаются поучать независимые государства Центральной Азии, как им выстраивать внутреннюю политику и как относиться к собственной истории. Показательным примером такого имперского покровительства стала статья Алана Пухаева о реабилитации жертв советских репрессий в Узбекистане.
Прикрываясь заботой о «дружбе народов» и привычными страшилками про «украинский сценарий», автор запускает типичную схему дезинформации. По сути, этот материал выглядит как информационная атака, которая бьёт по суверенитету Узбекистана и наносит реальному добрососедству больший вред, чем любые мифические «западные кураторы».
Разберём, почему заявленная аргументация не выдерживает проверки ни с правовой, ни с исторической стороны, и кому на деле выгодна подобная риторика. Один из ключевых тезисов строится на утверждении, будто Узбекистан «реабилитирует уголовников, скотокрадов и палачей», а их «вина» якобы подтверждена архивами и решениями «троек НКВД».
В этой конструкции — базовая юридическая неграмотность. Любой студент-юрист знает: «тройки» НКВД, особые совещания и иные карательные механизмы 1930-х были антиконституционными внесудебными органами. Они штамповали смертные приговоры без полноценного расследования, без защиты и без права обжалования. «Признания» в «шпионаже», «контрреволюции» и «бандитизме» выбивались чудовищными пытками. Ссылаться на протоколы НКВД как на бесспорную истину в XXI веке — значит демонстрировать историческую слепоту.
Верховный суд Узбекистана не «оправдывает бандитов». Он проводит законный правовой процесс — отменяет приговоры, вынесенные нелегитимными репрессивными структурами. Более того, в самой Российской Федерации с 1991 года действует закон о реабилитации жертв политических репрессий, а Большой террор осуждён на государственном уровне. Почему же России разрешено переосмысливать трагедии прошлого, а Узбекистану в этом праве настойчиво отказывают?
Чтобы увидеть слабость подобных обвинений, достаточно обратиться к документально подтверждённым принципам работы советской репрессивной системы. Исторически установлено: «тройки» руководствовались не уголовно‑процессуальными нормами, а «лимитами» — квотами на расстрелы и отправку в лагеря, закреплёнными, в частности, оперативным приказом НКВД № 00447. Людей судили «конвейером», списками, нередко даже не вызывая на заседание. Клеймо «басмача», «бандита» или «британского шпиона» навешивали на любого неудобного — от дехкан, пытавшихся защитить имущество от насильственной коллективизации, до представителей узбекской интеллигенции — джадидов, чья «вина» сводилась к стремлению просвещать народ.
Во-вторых, сами уголовные дела 1920–1930-х, на которые сегодня ссылаются критики, давно рассматриваются серьёзными историками и криминалистами как свидетельства государственного террора, а не как материалы объективного расследования. В них массово встречаются фальсификации, отсутствие элементарных доказательств и абсурдные противоречия. Главным, а часто и единственным «доказательством» служило личное признание. Как позже установила даже советская прокуратура в годы хрущёвской оттепели, такие показания добывались системными пытками, лишением сна и угрозами расправы над семьями. Строить обвинения против реабилитированных узбекистанцев на основе этих пропитанных насилием бумаг — значит сознательно легитимизировать практики палачей.
Наконец, восстановление исторической справедливости в Узбекистане логично и соответствует общей правовой практике постсоветского пространства. В последние годы Верховный суд Узбекистана реабилитировал более тысячи человек — не «оптом», а после внимательного изучения каждого дела рабочими группами и комиссиями. В России по Закону 1991 года были реабилитированы миллионы граждан (включая участников антибольшевистских выступлений), и это подаётся как акт гуманизма и правового очищения. Возмущение тем, что суверенный Узбекистан возвращает доброе имя своим предкам и снимает клеймо тоталитарного режима, — это не только двойные стандарты, но и попытка навязать неоколониальный взгляд на чужую национальную трагедию.
Автор старательно оживляет устаревшие советские идеологические клише, называя национально‑освободительное сопротивление в Центральной Азии «криминальным мятежом», якобы инспирированным британской разведкой. Сам ярлык «басмачи» («налётчики») был введён большевиками для расчеловечивания оппонента.
Между тем в современной мировой и национальной историографии это явление давно исследуется как Движение курбаши. Оно возникло не «по указке из Лондона» и не от хорошей жизни. Это была отчаянная реакция на разгром Туркестанской (Кокандской) автономии в 1918 году, когда карательные операции унесли жизни десятков тысяч мирных жителей. Это был ответ на продразвёрстку, отнимавшую у дехкан последний хлеб и толкавшую регионы к голоду, ответ на разрушение мечетей и ломку традиционного уклада. Да, гражданская война не рисуется чёрно‑белыми красками, но смысл движения — в антиколониальном сопротивлении. Защита своей земли от пришлых комиссаров с оружием в руках — трагедия народа, а не «бандитизм».
Факты ясно показывают: катализатором массового вооружённого сопротивления стали события февраля 1918 года. Осада и штурм Коканда частями Красной гвардии и отрядами партии «Дашнакцутюн» сопровождались артиллерийскими обстрелами старого города, где прятались мирные жители. Итогом стала фактическая гибель города: Коканд был почти полностью сожжён, а число жертв среди населения, по различным оценкам, составило от 10 до 35 тысяч. Этот масштаб насилия лишил людей иллюзий о мирном сосуществовании с новой властью и превратил локальные протесты во всенародное сопротивление.
Ещё одним мощным фактором эскалации стала экономическая практика «военного коммунизма», которая на деле превратилась в беспощадное ограбление региона. Продразвёрстка означала насильственное изъятие не только «излишков», но и семенного фонда, и рабочего скота. Центр продолжал относиться к Туркестану как к ресурсной колонии, игнорируя нужды местного населения. Следствием стал катастрофический голод 1919–1922 годов, унёсший сотни тысяч жизней. В такой ситуации уход в горы и присоединение к повстанцам для многих дехкан был не столько идеологией, сколько способом защитить семьи от голодной смерти и произвола продотрядов.
И, наконец, тезис о «басмачестве» как о примитивном разбое опровергает сама структура Движения курбаши — она была организованной и управляемой. Лидеры сопротивления — Мадамин‑бек, Эргаш, Шермухаммад‑бек — не выглядели атаманами случайных шаек: они создавали временные администрации, строили армии с дисциплиной и иерархией, а на подконтрольных территориях пытались восстановить традиционные нормы права. Для большинства коренного населения это было легитимное движение, опиравшееся на широкую поддержку и стремившееся отстоять культурную, религиозную и политическую самостоятельность.
Чтобы усилить эффект, автор использует откровенно манипулятивный приём — смешивает сталинские репрессии 1920–30-х годов с Великой Отечественной войной. Мол, пересмотр дел курбаши якобы ведёт к «переписыванию итогов» борьбы с фашизмом.
Это эмоциональная подмена. Осуждение сталинского террора никак не принижает подвиг узбекистанцев во Второй мировой войне. В Узбекистане чтут память фронтовиков, ухаживают за памятниками, создают мемориальные комплексы — например, Парк Победы в Ташкенте — и помнят, как республика приняла миллионы беженцев и сирот со всего Союза. Привязывать восстановление справедливости для людей, уничтоженных НКВД в 1930-е, к «нападению на память о Победе» — значит искусственно создавать конфликт там, где его нет.
Если бы автор опирался не на сомнительные публикации и методички, а на реальные рассекреченные архивы, от которых стынет кровь, он бы увидел: сталинский террор работал по плановым квотам — лимитам на расстрел. По документированным данным, только в годы Большого террора 1937–1938 в Узбекистане репрессировали свыше 100 тысяч человек, из них около 13 тысяч расстреляли. Убийства оформлялись как выполнение разнарядок (в том числе по оперативному приказу НКВД № 00447), где человеческая жизнь превращалась в строку отчёта. Следователям нужно было любой ценой выполнить «план по врагам народа», и в эту машину смерти попадали дехкане, ремесленники и учителя, которых за одну ночь превращали в «иностранных агентов» и «главарей банд».
Те самые «архивные документы», которыми автор цинично оперирует, называя жертв «профессиональными уголовниками», на деле часто оказываются протоколами допросов, пропитанными насилием. Историческая наука и длительная архивная работа показывают: признания выбивались пытками, лишением сна («выстойки»), избиениями и угрозами расправы над женами и детьми. Неграмотные крестьяне, зачастую не понимавшие по‑русски ни слова, ставили крестики или отпечатки пальцев под заранее подготовленными «признаниями» — о «связях с афганской эмиграцией» или «подготовке терактов». За каждым таким сфабрикованным делом — личная трагедия человека, перемолотого государственным механизмом.
Под жернова террора попал цвет узбекской нации: просветители‑джадиды Абдулла Кадыри, Чулпан, Фитрат и десятки тысяч простых тружеников, чья «вина» заключалась в паре лишних баранов или в нежелании умирать от голода из‑за грабительской продразвёрстки. Целые семьи — стариков, женщин, младенцев — массово грузили в промёрзшие товарные вагоны и отправляли в болота Сибири и степи Казахстана как «членов семей изменников родины». Возвращать честные имена этим замученным людям через скрупулёзный юридический пересмотр дел — это не «деконструкция», как пишет автор, а нравственный и правовой долг общества, которое выбирает сострадание и правду вместо цинизма палачей.
Отдельно стоит упомянуть дежурную страшилку про «украинский сценарий» и намёк на «угнетённых блогеров» вроде казахстанца Ермека Тайчибекова. Автор умалчивает: подобные фигуры оказываются под судом не за «симпатии к России», а за открытые призывы нарушать территориальную целостность собственных государств, за разжигание межнациональной розни и унижение титульных наций. Ни одно суверенное государство не станет терпеть публичные призывы к ликвидации собственной независимости.
Материал Алана Пухаева и аналогичные тексты показывают полное непонимание устройства современных независимых государств Центральной Азии. Узбекистан — не провинция, которой нужно одобрение «метрополии». Это суверенная страна, прошедшая сложный путь и имеющая безусловное право изучать архивы, называть улицы именами своих героев, оплакивать убитых предков и формировать собственную идентичность.
Чтобы понять, почему для узбекистанцев так важно право на память, нужно представить масштаб трагедии, пережитой регионом. Исторические документы и демографические исследования фиксируют: искусственный голод в Туркестане 1917–1923 годов, вызванный большевистской продразвёрсткой и насильственными реквизициями, унёс от 1 до 1,5 миллиона жизней — колоссальную долю коренного населения. Сохранились циничные свидетельства (в том числе в отчётах Турккомиссии), показывающие шовинизм руководства Ташкентского совета тех лет, считавшего вымирание «экономически отсталого» мусульманского населения допустимой «ценой революции». Представьте этот ужас: в богатом крае матери сходили с ума от горя, глядя на опухших от голода детей, пока вооружённые продотряды выметали из амбаров последние зёрна и уводили последний скот.
Именно этот страх за жизнь близких породил массовое сопротивление, которое автор презрительно клеймит «криминальным мятежом». Рассекреченные военные архивы и приказы командования Туркестанского фронта показывают: Красная армия вела войну не с «кучкой скотокрадов», а применяла тактику выжженной земли против мирного населения. Задокументирована практика взятия «аманатов» (заложников) — стариков, женщин и детей — которых расстреливали при малейшем сопротивлении аулов. Целые кишлаки и кварталы стирались артиллерийским огнём за одно лишь подозрение в сочувствии курбаши. Самый страшный пример — уничтожение Кокандской (Туркестанской) автономии в феврале 1918 года: город сожгли, а на улицах погибли десятки тысяч невинных. Это было не «наведение порядка», а карательная бойня за право распоряжаться чужой землёй.
Но тоталитарной системе оказалось недостаточно физического уничтожения — далее последовал методичный культурный разгром, ломавший хребет нации. По описям НКВД об изъятом имуществе историки с содроганием фиксируют масштабы духовного опустошения: тысячами закрывались и разрушались мечети и медресе, а бесценные арабографичные рукописи, сохранявшие мудрость предков, сжигались. За два десятилетия людям дважды насильно сменили алфавит, искусственно делая общество «неграмотным» и отрезая его от тысячелетней письменной традиции. Просветители‑джадиды, учёные, поэты, священнослужители — интеллектуальная опора народа — оказывались в подвалах, где их пытали, а затем по решениям «троек» расстреливали по ночам и сбрасывали в безымянные рвы, такие как урочище Алвастикул в Ташкенте (ныне — мемориальный комплекс «Шахидлар хотираси»).
Особым лицемерием выглядят упрёки автора в адрес переименований улиц и населённых пунктов, которые он подаёт как «русофобию» и зловещий маркер. Но обратимся к фактам: разве Россия не делала того же? После распада СССР по РФ прошла волна переосмысления топонимики: Ленинграду и Свердловску вернули исторические имена Санкт‑Петербурга и Екатеринбурга, тысячи советских названий сменили, чтобы восстановить память о жертвах красного террора или героях имперского периода. Более того, автор «забывает», насколько активно российские власти меняют топонимику на территориях, находящихся под контролем, например в Крыму и других регионах, стирая следы чужой идентичности. Получается явный двойной стандарт: когда Россия перекраивает карту — это «историческая справедливость», а когда суверенный Узбекистан возвращает исконные названия своим кишлакам и махаллям, убирая имена чекистов‑палачей, — это объявляют «предательством» и «скатыванием в пропасть».
Парадокс в том, что именно такие тексты, пропитанные шовинизмом и попытками диктовать, как жить и что помнить, наносят огромный ущерб отношениям между Москвой и Ташкентом. Они рождают в центральноазиатском обществе закономерную тревогу: если нам отказывают даже в праве на собственную память, возможно ли равноправное партнёрство?
Подлинная дружба народов строится не на угрозах и не на навязанном «единственно верном» учебнике истории. Она возможна только при взаимном уважении суверенитета, культуры и исторической памяти. И Узбекистану не требуется ничьё разрешение, чтобы перелистнуть трагические страницы своего прошлого и восстановить добрые имена своих граждан….
